Глава 7. В машинном отделении
В соседнем боксе бутырского "вокзала" - известном [шмональном] боксе
(там обыскивались новопоступающие, и достаточный простор дозволял пяти-шести
надзирателям обрабатывать в один загон до двадцати зэков) теперь никого не
было, пустовали грубые шмональные столы, и лишь сбоку под лампочкой сидел за
маленьким случайным столиком опрятный черноволосый майор НКВД. Терпеливая
скука - вот было главное выражение его лица. Он зря терял время, пока зэков
приводили и отводили по одному. Собрать подписи можно было гораздо быстрей.
Он показал мне на табуретку против себя через стол, осведомился о
фамилии. Справа и слева от чернильницы перед ним лежали стопочки белых
одинаковых бумажонок в половину машинописного листа - того формата, каким в
домоуправлениях дают топливные справки, а в учреждениях - доверенности на
покупку канцпринадлежностей. Пролистнув правую стопку, майор нашел бумажку,
относящуюся ко мне. Он вытащил её, прочел равнодушной скороговоркой (я
понял, что мне - восемь лет) и тотчас на обороте стал писать авторучкой,
что текст объявлен мне сего числа.
Ни на полудара лишнего не стукнуло мое сердце - так это было обыденно.
Неужели это и был мой приговор - решающий перелом жизни? Я хотел бы
взволноваться, перечувствовать этот момент - и никак не мог. А майор уже
пододвинул мне листок оборотной стороной. И семикопеечная ученическая ручка
с плохим пером, с лохмотом, прихваченным из чернильницы лежала передо мной.
- Нет, я должен прочесть сам.
- Неужели я буду вас обманывать? - лениво возразил майор. - Ну,
прочтите.
И нехотя выпустил бумажку из руки. Я перевернул её и нарочно стал
разглядывать медленно, не по словам даже, а по буквам. Отпечатано было на
машинке, но не первый экземпляр был передо мной, а копия:
[[Выписка]]
из постановления ОСО НКВД СССР от 7 июля 1945 года, *(1) N .....
Затем пунктиром все это было подчеркнуто и пунктиром же
вертикально разгорожено:
[[Слушали]]:
Об обвинении такого-то (имя рек, год рождения, место рождения)
[[Постановили]]: Определить такому-то (имя рек) за антисоветскую агитацию
и попытку к созданию антисоветской организации 8 (восемь) лет
исправительно-трудовых лагерей.
Копия верна. Секретарь...........
И неужели я должен был просто подписать и молча уйти? Я взглянул на
майора - не скажет ли он мне чего, не пояснит ли? Нет, он не собирался. Он
уже надзирателю в дверях кивнул готовить следующего.
Чтоб хоть немножко придать моменту значительность, спросил его с
трагизмом:
- Но ведь это ужасно! Восемь лет! За что?
И сам услышал, что слова мои звучат фальшиво: ужасного не ощущал ни я, ни
он.
- Вот тут, - еще раз показал мне майор, где расписаться.
Я расписался. Я просто не находил - что бы еще сделать?
- Но тогда разрешите, я напишу здесь у вас обжалование. Ведь приговор
несправедлив.
- В установленном порядке, - механически подкивнул мне майор, кладя мою
бумажонку в левую стопку.
- Пройдите! - приказал мне надзиратель.
И я [прошел].
(Я оказался не находчив. Георгий Тэнно, которому, правда, принесли
бумажку на двадцать пять лет, ответил так: "Ведь это пожизненно! В былые
годы, когда человека осуждали пожизненно - били барабаны, созывали толпу. А
тут как в ведомости за мыло - двадцать пять и откатывай!"
Арнольд Раппопорт взял ручку и вывел на обороте: "Категорически протестую
против террористического незаконного приговора и требую немедленного
освобождения". Объявляющий сперва терпеливо ждал, прочтя же - разгневался и
порвал всю бумажку вместе с выпиской. Ничего, срок остался в силе: ведь это
ж была копия.
А Вера Кореева ждала [пятнадцати] лет и с восторгом увидела, что в
бумажке пропечатано только [пять]. Она засмеялась своим светящимся смехом и
поспешила расписаться, чтоб не отняли. Офицер усомнился: "Да вы поняли, что'
я вам прочел?" "Да, да, большое спасибо! Пять лет исправительно-трудовых
лагерей!"
Рожашу Яношу, венгру, его десятилетний срок прочитали в коридоре на
русском языке и не перевели. Расписавшись, он не понял, что это был
приговор, долго потом ждал суда, еще позже в лагере смутно вспоминал этот
случай и догадался.)
Я вернулся в бокс с улыбкой. Странно, с каждой минутой я становился всё
веселей и облегченней. Все возвращались с [червонцами], и Валентин тоже.
Самый детский срок из нашей сегодняшней компании получил тот рехнувшийся
бухгалтер (до сих пор он сидел невменяемый). После него наиболее детский был
у меня.
В брызгах солнца, в июльском ветерке всё так же весело покачивалась
веточка за окном. Мы оживленно болтали. Там и сям все чаще возникал в боксе
смех. Смеялись, что всё гладко сошло; смеялись над потрясённым бухгалтером;
смеялись над нашими утренними надеждами и как нас провожали из камер,
заказывали условные передачи - четыре картошины! два бублика!
- Да амнистия будет! - утверждали некоторые. - Это так, для формы,
пугают, чтоб крепче помнили. Сталин сказал одному американскому
корреспонденту...
- А как корреспондента фамилия?
- Фамилию не знаю...
Тут нам велели взять вещи, построили по-двое и опять повели через тот же
дивный садик, наполненный летом.
И куда же? Опять в [баню]!
Это привело нас уже к раскатистому хохоту - ну и головотяпы! Хохоча, мы
разделись, повесили одежки наши на те же крючки и их закатили в ту же
прожарку, куда уже закатывали сегодня утром. Хохоча, получили по пластинке
гадкого мыла и прошли в просторную гулкую мыльню смывать девичьи гульбы. Тут
мы оплескивались, лили, лили на себя горячую воду и так резвились, как если
б это школьники пришли в баню после последнего экзамена. Этот очищающий,
облегчающий смех был, я думаю, даже не болезненным, а живой защитой и
спасением организма.
Вытираясь, Валентин говорил мне успокаивающе, уютно:
- Ну ничего, мы еще молодые, еще будем жить. Главное - не оступиться
[теперь]. В лагерь приедем - и [ни слова] ни с кем, чтобы нам новых сроков
не мотали. Будем [честно работать - и молчать, молчать].
И так он верил в эту программу, так надеялся, невинное зернышко промеж
сталинских жерновов! Хотелось согласиться с ним, уютно отбыть срок а потом
вычеркнуть пережитое из головы.
Но я начинал ощущать в себе: если надо НЕ ЖИТЬ для того, чтобы жить - то
и зачем тогда?..
Нельзя сказать, чтобы ОСО придумали после революции. Еще Екатерина II
дала неугодному ей журналисту Новикову пятнадцать лет можно сказать - по
ОСО, ибо не отдавала его под суд. И все императоры по-отечески нет-нет да и
высылали неугодных им без суда. В 60-х годах XIX века прошла коренная
судебная реформа. Как будто и у властителей и у подданных стало
вырабатываться что-то вроде юридического взгляда на общество. Тем не менее и
в 70-х и в 80-х годах Короленко прослеживает случаи административной
расправы вместо судебного осуждения. Он и сам в 1876 году с еще двумя
студентами был выслан без суда и следствия по распоряжению товарища министра
государственных имуществ (типичный случай ОСО). Без суда же в другой раз он
был сослан с братом в Глазов. Короленко называет нам Федора Богдана -
ходока, дошедшего до самого царя и потом сосланного; Пьянкова, оправданного
по суду, но сосланного по высочайшему повелению; еще несколько человек. И
Засулич в письме из эмиграции объясняла, что скрывается не от суда, а от
бессудной административной расправы.
Таким образом традиция пунктирчиком тянулась, но была она слишком
расхлябанная, пригодная для азиатской страны дремлющей, но не прыгающей
вперед. И потом эта обезличка: [кто] же был ОСО? То царь, то губернатор, то
товарищ министра. И потом, простите, это не размах, если можно [перечислить]
имена и случаи.
Размах начался с 20-х годов, когда для постоянного обмина суда были
созданы [постоянно] же действующие [тройки]. Вначале это с гордостью даже
выпирали - тройка ГПУ! Имен заседателей не только не скрывали -
рекламировали! Кто на Соловках не знал знаменитой московской тройки - Глеб
Бойкий, Вуль и Васильев?! Да и верно, слово-то какое ТРОЙКА! Тут немножко и
бубенчики под дугой, разгул масленицы, и впереплет с тем и загадочность:
почему - "тройка"? что это значит? суд - тоже ведь не четверка! а тройка
- не суд! А пущая загадочность в том, что - заглазно. Мы там не были, не
видели, нам только бумажка: распишитесь. Тройка еще страшней ревтрибунала
получилась. А там она еще обособилась, закуталась, заперлась в отдельной
комнате и фамилии спрятались. И так мы привыкли, что члены Тройки не пьют,
не едят и среди людей не передвигаются. А уж как удалились однажды на
совещание и - навсегда, лишь приговоры нам - через машинисток. (И - с
возвратом: такой документ нельзя на руках оставлять.)
Тройки эти (мы на всякий случай пишем во множественном числе, как о
божестве не знаешь никогда, где оно существует) отвечали возникшей
неоступной потребности: однажды арестованных на волю не выпускать (ну вроде
Отдела технического контроля при ГПУ: чтоб не было [брака]). И если уж
оказался не виноват и судить его никак нельзя, так вот через Тройку пусть
получит свои "минус тридцать два" (губернских города) или в ссылочку на
два-три года, а уже смотришь - ушко и выстрижено, он уж навсегда помечен и
теперь будет впредь "рецидивист".
(Да простит нас читатель: ведь мы опять сбились на этот правый
оппортунизм - понятие "вины", виноват-не виноват. Ведь толковано ж нам, что
[дело не в личной вине, а в социальной опасности]: можно и невиного
посадить, если социально-чуждый, можно и виноватого выпустить, если
социально-близкий. Но простительно нам, без юридического образования, если
сам Кодекс 1926-го года, по которому батюшке мы двадцать пять лет жили, и
тот критиковался за "недопустимый буржуазный подход", за "недостаточный
классовый подход", за какое-то "буржуазное отвешивание наказания в меру
тяжести содеянного". *(2)
Увы, не нам достанется написать увлекательную историю этого Органа: как
Тройки превратились в ОСО; когда переназвались; бывало ли ОСО в областных
городах - или только одно в белокаменной; и кто из наших крупных гордых
деятелей туда входил; как часто и как долго оно заседало; с чаем ли, без чая
и что к чаю; и как само это обсуждение шло - разговаривали при этом или
даже не разговаривали? Не мы напишем - потому что не знаем. Мы наслышаны
только, что сущность ОСО была триединой, и хотя сейчас недоступно назвать
усердных его заседателей, известны те три органа, которые имели там
представителей: один - от ГБ, один - от МВД, один - от прокуратуры.
Однако не будет чудом, если когда-нибудь мы узнаем, что не было никаких
заседаний, а был штат опытных машинисток, составляющих выписки из
несуществующих протоколов, и один управделами, руководивший машинистками.
Вот машинистки - это точно были, за это ручаемся!
До 1924-го года права троек ограничивались тремя годами; с 1924-го
распростёрлись на пять лет лагерей; с 1937-го вкатывало ОСО [червонец]; с
1948-го успешно клепало и [четвертную]. Есть люди (Чавдаров), знающие, что в
годы войны ОСО давало и расстрел. Ничего необыкновенного.
Нигде не упомянутое ни в конституции, ни в кодексе, ОСО, однако,
оказалось самой удобной котлетной машинкой - неупрямой, нетребовательной и
не нуждающейся в смазке законами. Кодекс был сам по себе, а ОСО - само по
себе и легко крутилось без всех его двухсот пяти статей, не пользуясь ими и
не упоминая их.
Как шутят в лагере: на [нет] и суда нет, а есть Особое Совещание.
Разумеется, для удобства оно тоже нуждалось в каком-то входном коде, но
для этого оно само себе и выработало [литерные] статьи, очень облегчавшие
оперирование (не надо голову ломать, подгонять к формулировкам кодекса), а
по числу своему доступные памяти ребенка (часть из них мы уже упоминали):
- АСА - АнтиСоветская Агитация
- КРД - КонтрРеволюционная Деятельность
- КРТД - КонтрРеволюционная Троцкистская Деятельность (эта буквочка "т"
очень утяжеляла жизнь зэка в лагере)
- ПШ - Подозрение в Шпионаже (шпионаж, выходящий за подозрение
передавался в трибунал)
- СВПШ - Связи, Ведущие (!) к Подозрению в Шпионаже
- КРМ - КонтрРеволюционное Мышление
- ВАС - Вынашивание АнтиСоветских настроений
- СОЭ - Социально-Опасный Элемент
- СВЭ - Социально-Вредный Элемент
- ПД - Преступная Деятельность (её охотно давали бывшим лагерникам,
если ни к чему больше придраться было нельзя)
И, наконец, очень ёмкая
- ЧС - Член Семьи (осужденного по одной из предыдущих литер)
Не забудем, что литеры эти не рассеивались равномерно по людям и годам, а
подобно статьям кодекса и пунктам Указов, наступали внезапными эпидемиями.
И еще оговоримся: ОСО вовсе не претендовало дать человеку [приговор]! -
оно не давало приговора! - оно [накладывало административное взыскание],
вот и всё. Естественно ж было ему иметь и юридическую свободу!
Но хотя взыскание не претендовало стать судебным приговором, оно могло
быть до двадцати пяти лет и включать в себя:
- лишение званий и наград;
- конфискацию всего имущества;
- закрытое тюремное заключение;
- лишение права переписки -и человек исчезал с лица земли еще надежнее,
чем по примитивному судебному приговору.
Еще важным преимуществом ОСО было то, что его постановления нельзя было
обжаловать - некуда было жаловаться: никакой инстанции ни выше его, ни ниже
его. Подчинялось оно только министру внутренних дел, Сталину и сатане.
Большим достоинством ОСО была и быстрота: её лимитировала лишь техника
машинописи.
Наконец, ОСО не только не нуждалось видеть обвиняемого в глаза (тем
разгружая межтюремный транспорт), но даже не требовало и фотографии его. В
период большой загрузки тюрем тут было еще то удобство, что заключённый,
окончив следствие, мог не занимать собою места на тюремном полу, не есть
дарового хлеба, а сразу - быть направляем в лагерь и честно там трудиться.
Прочесть же копию выписки он мог и гораздо позже.
В льготных случаях бывало так, что заключённых выгружали из вагонов на
станции назначения; тут же, близ полотна, ставили на колени (это - от
побега, но получалось - для молитвы ОСО) и тотчас же прочитывали им
приговоры. Бывало иначе: приходящие в Переборы в 1938 году этапы не знали ни
своих статей, ни сроков, но встречавший их писарь уже знал и тут же находил
в списке: СВЭ - 5 лет (это было время, когда требовалось срочно много людей
на канал "имени Москвы").
А другие и в лагере по много месяцев работали, не зная приговоров. После
этого (рассказывает И. Добряк) их торжественно построили - да не
когда-нибудь, а в день 1 мая 1938 года, когда красные флаги висели, и
объявили приговоры тройки по Сталинской области (всё-таки ОСО
рассредотачивалось в натужное время): от десяти до двадцати лет каждому. А
мой лагерный бригадир Синебрюхов в том же 1938 году с целым эшелоном
неосужденных отправлен был из Челябинска в Череповец. Шли месяцы, зэки там
работали. Вдруг зимою, в выходной день (замечаете, в какие дни-то? выгода
ОСО в чём?) в трескучий мороз их выгнали во двор, построили, вышел приезжий
лейтенант и представился, что прислан объявить им постановления ОСО. Но
парень он оказался не злой, покосился на их худую обувь, на солнце в
морозных столбах и сказал так:
- А впрочем, ребята, чего вам тут мерзнуть? Знайте: всем вам дало ОСО по
десять лет, это редко-редко кому по восемь. Понятно? Р-разой-дись!..
Но при такой откровенной машинности Особого Совещания - зачем еще суды?
Зачем конка, когда есть бесшумный современный трамвай, из которого не
выпрыгнешь? Кормление судейских?
Да просто неприлично демократическому государству не иметь судов. В 1919
году 8 съезд партии записал в программе: стремиться чтобы [всё трудящееся
население поголовно привлекалось] к отправлению судейских обязанностей. "Всё
поголовно" привлечь не удалось, судейское дело тонкое, но и не без суда же
совсем!
Впрочем, наши политические суды - спецколлегии областных судов, военные
трибуналы (а почему, собственно, в мирное время - и трибуналы?), ну и все
Верховные - дружно тянутся за ОСО, они тоже не погрязли в гласном
судопроизводстве и прениях сторон.
Первая и главная их черта - закрытость. Они прежде всего [закрыты] -
для своего удобства.
И мы так уже привыкли к тому, что миллионы и миллионы людей осуждены в
закрытых заседаниях, мы настолько сжились с этим, что иной замороченный сын,
брат или племянник осуждённого еще и фыркает тебе с убежденностью: "А как же
ты хотел? Значит, [касается] дело... Враги узнают! Нельзя..."
Так, боясь, что "враги узнают", и заколачиваем мы свою голову между
собственных колен. Кто теперь в нашем отечестве, кроме книжных червей,
помнит, что Каракозову, стрелявшему в царя, дали защитника? Что Желябова и
всех народовольцев судили гласно, совсем не боясь, "что турки узнают"? Что
Веру Засулич, стрелявшую, если переводить на наши термины в начальника
московского управления МВД (хоть и мимо головы, не попала просто) - не
только не уничтожили в застенках, не только не судили закрыто, но в ОТКРЫТОМ
суде её ОПРАВДАЛИ присяжные заседатели (не тройка) - и она с триумфом
уехала в карете?
Этими сравнениями я не хочу сказать, что в России когда-то был
совершенный суд. Вероятно, достойный суд есть самый поздний плод самого
зрелого общества, либо уж надо иметь царя Соломона. Владимир Даль отмечает,
что в дореформенной России "не было ни одной пословицы в похвалу судам"! Это
ведь что-нибудь значит! Кажется, и в похвалу земским начальникам тоже ни
одной пословицы сложить не успели. Но судебная реформа 1864 года всё же
ставила хоть городскую часть нашего общества на путь, ведущий к английским
образцам, так восхищавшим Герцена.
Говоря все это, я не забываю и высказанного Достоевским против наших
судов присяжных ("Дневник писателя"): о злоупотреблении адвокатским
красноречием ("Господа присяжные! да какая б это была женщина, если б она не
зарезала соперницы?.. господа присяжные! да кто б из вас не выбросил ребенка
из окна?.."), о том, что у присяжных минутный импульс может перевесить
гражданскую ответственность. Но Достоевский душою далеко вперед забежал от
нашей жизни, и опасается НЕ ТОГО, чего надо было опасаться! Он считал уже
гласный суд достигнутым навсегда!.. (Да кто из его современников мог
поверить в ОСО?..) В другом месте пишет и он: "лучше ошибиться в милосердии,
чем в казни". О, да, да, да!
Злоупотребление красноречием есть болезнь не только становящегося суда,
но и шире - ставшей уже демократии (ставшей, но не выяснившей своих
нравственных целей.) Та же Англия даёт нам примеры, как для перевеса своей
партии лидер оппозиции не стесняется приписывать правительству худшее
положение дел в стране, чем оно есть на самом деле.
Злоупотребление красноречием - это худо. Но какое ж слово тогда
применимо для злоупотребления закрытостью? Мечтал Достоевский о таком суде,
где всё нужное В ЗАЩИТУ обвиняемого выскажет [прокурор]. Это сколько ж нам
веков еще ждать? Наш общественный опыт пока неизмеримо обогатил нас такими
[адвокатами], которые ОБВИНЯЮТ подсудимого ("как честный советский человек,
как истинный патриот, я не могу не испытывать отвращение при разборе этих
злодеяний...")
А как хорошо в закрытом заседании! Мантия не нужна, можно и рукава
засучить. Как легко работать! - ни микрофонов, ни корреспондентов, ни
публики. (Нет, отчего, публика бывает, но: [следователи]. Например, в
ЛенОблсуд они приходили днем послушать, как ведут себя питомцы, а ночью
потом навещали в тюрьме тех, кого надо было [усовестить]). *(3)
Вторая главная черта наших политических судов - определенность в работе.
То есть предрешенность приговоров. *(4) То есть, всегда известно, что от
тебя начальству надо (да ведь и телефон есть!) Даже, по образцу ОСО, бывают
и приговоры все заранее отпечатаны на машинке, и только фамилии потом
вносятся от руки. И если какой-нибудь Страхович вскричит в судебном
заседании: "Да не мог же я быть завербован Игнатовским, когда мне было от
роду десять лет!" - так председателю (трибунал ЛВО, 1942) только гаркнуть:
"Не клевещите на советскую разведку!" Уже всё давно решено: всей группе
Игнатовского вкруговую - расстрел. И только примешался в группу какой-то
Липов: [никто] из группы его [не знает], и он [никого не знает]. Ну, так
Липову - десять лет, ладно.
Предрешенность приговоров - насколько ж она облегчает тернистую жизнь
судьи! Тут не столько даже облегчение ума - думать не надо, сколько
облегчение моральное: ты не терзаешься, что вот ошибёшься в приговоре и
осиротишь собственных своих детишек. И даже такого заядлого судью как
Ульриха - какой крупный расстрел не его ртом произнесён? - предрешенность
располагает к добродушию. Вот в 1945 г. Военная Коллегия разбирает дело
"эстонских сепаратистов." Председательствует низенький плотненький
добродушный Ульрих. Он не пропускает случая пошутить с коллегами, но и с
заключёнными (ведь это человечность и есть! новая черта, где это видано?).
Узнав, что Сузи - адвокат, он ему с улыбкой: "Вот и пригодилась вам ваша
профессия!" Ну, что' в самом деле им делить? зачем озлобляться? Суд идет по
приятному распорядку: прямо тут за судейским столом и курят, в приятное
время - хороший обеденный перерыв. А к вечеру подошло - надо [совещаться].
Да кто ж совещается ночью? Заключенных оставили сидеть всю ночь за столами,
а сами поехали по домам. Утром пришли свеженькие, выбритые, в девять утра:
"Встать, суд идет!" - и всем по [червонцу].
И если упрекнут, что мол ОСО хоть без лицемерия, а тут де лицемерие -
делают вид, что совещаются, - нет, мы будем решительно возражать!
Решительно!
Ну, и третья черта, наконец - это [диалектика] (а раньше грубо
называлось: "[дышло], куда повернешь, туда и вышло"). Кодекс не должен быть
застывшим камнем на пути судьи. Статьям кодекса уже десять, пятнадцать,
двадцать лет быстротекущей жизни и, как говорил Фауст:
"Весь мир меняется, несется всё вперед,
А я нарушить слова не посмею?"
Все статьи обросли истолкованиями, указаниями, инструкциями. Если деяние
обвиняемого не охватывается кодексом, так можно осуждать еще:
- по [аналогии] (какие возможности!)
- просто за [происхождение] (7-35, принадлежность к социально-опасной
среде) *(5)
- за [связь с опасными лицами] *(6) (вот где широта! какое лицо опасно и
в чём связь - это лишь судье видно).
Только не надо придираться к четкости издаваемых законов. Вот 13 января
1950 года вышел указ о возврате смертной казни (надо думать из подвалов
Берии она и не уходила) Написано: можно казнить [подрывников-диверсантов].
Что это значит? Но сказано. Иосиф Виссарионович любит так: не досказать,
намекнуть. Здесь только ли о том, кто толовой шашкой подрывает рельсы? Не
написано. "Диверсант" мы знаем давно: кто выпустил недоброкачественную
продукцию - тот и диверсант. А кто такой [подрывник]? Например, если
разговорами в трамвае [подрывал] авторитет правительства? Или замуж вышла за
иностранца - разве она не [подорвала] величия нашей родины?..
Да не судья судит - судья только зарплату получает, судит инструкция!
Инструкция 37-го года: десять-двадцать - расстрел. Инструкция 43-го:
двадцать каторги - повешение. Инструкция 45-го: всем вкруговую по десять
плюс пять лишения прав (рабочая сила на три пятилетки). *(7) Инструкция
49-го: всем по двадцать пять вкруговую. *(8)
Машина штампует. Однажды арестованный лишен всех прав уже при обрезании
пуговиц на пороге ГБ и не может избежать СРОКА. И юридические [работники]
так привыкли к этому, что оскандалились в 1958-м году: напечатали в газетах
проект новых "Основ уголовного производства СССР" и в нём ЗАБЫЛИ дать пункт
о [возможном] содержании оправдательного приговора! Правительственная газета
*(9) мягко выговорила: "[Может создаться впечатление], что наши суды выносят
только обвинительные приговоры."
А стать на сторону юристов: почему, собственно, суд должен иметь [два]
исхода, если всеобщие выборы производятся из [одного] кандидата? Да
оправдательный приговор это же экономическая бессмыслица. Ведь это значит,
что и осведомители, и оперативники, и следствие, и прокуратура, и внутренняя
охрана тюрьмы, и конвой - все проработали вхолостую!
Вот одно простое и типичное трибунальское дело. В 1941 году в наших
бездействующих войсках, стоявших в Монголии, оперчекистские отделы должны
были проявить активность и бдительность. Военфельдшер Лозовский, имевший
повод приревновать какую-то женщину к лейтенанту Павлу Чульпенёву, это
сообразил. Он задал Чульпенёву, с глазу на глаз три вопроса: 1. Как ты
думаешь - почему мы отступаем перед немцами? (Чульпенёв: техники у него
больше, да и отмобилизовался раньше. Лозовский: нет, это маневр, мы его
заманиваем) 2) Ты веришь в помощь союзников? (Чульпенёв: верю что помогут,
но не бескорыстно. Лозовский: обманут, не помогут ничуть.) 3) Почему
Северо-западным фронтом послан командовать Ворошилов?
Чульпенёв ответил и забыл. А Лозовский написал донос. Чульпенёв вызван в
политотдел дивизии и исключён из комсомола: за пораженческие настроения, за
восхваление немецкой техники, за умаление стратегии нашего командования.
Больше всего при этом ораторствует комсорг Калягин (он на Халхин-голе при
Чульпенёве проявил себя трусом и теперь ему удобно навсегда убрать
свидетеля).
Арест. Единственная очная ставка с Лозовским. Их прежний разговор НЕ
ОБСУЖДАЛСЯ следователем. Вопрос только: знаете ли вы этого человека? - Да.
- Свидетель, можете идти. (Следователь боится, что обвинение развалится.)
*(10)
Подавленный месячным сидением в яме, Чульпенёв предстает перед трибуналом
36-й мотодивизии. Присутствуют: комиссар дивизии Лебедев, начальник
политотдела Слесарев. Свидетель Лозовский на суд даже не вызван. (Однако,
для оформления ложных показаний уже после суда возьмут подпись и с
Лозовского и с комиссара Серёгина.) Вопросы суда: был у вас разговор с
Лозовским? О чём он вас спрашивал? как вы ответили? Чульпенёв простодушно
докладывает, он всё еще не видит своей вины. "Ну ведь многие ж
разговаривают!" - наивно восклицает он. Суд отзывчив: "Кто именно?
Назовите." Но Чульпенёв не из их породы! Ему дают последнее слово. "Прошу
суд еще раз проверить мой патриотизм, дать мне задание, связанное со
смертью!" И простосердечный богатырь: "мне - и тому, кто меня оклеветал,
нам вместе!"
Э, нет, эти рыцарские замашки мы имеем задание в народе убивать.
Лозовский должен выдавать порошки, Серегин должен воспитывать бойцов. *(11)
И разве важно - умрешь ты или не умрешь? Важно, что [мы] стояли на страже.
Вышли, покурили, вернулись: десять лет и три лишения прав.
Таких дел в каждой дивизии за войну было не десять (иначе дороговато было
бы содержать трибунал). А сколько всего дивизий - пусть посчитает читатель.
...Удручающе похожи друг на друга заседания трибуналов. Удручающе безлики
и бесчувственны судьи - резиновые перчатки. Приговоры - все с конвейера.
Все держат серьезный вид, но все понимают, что это - балаган, и яснее
всего это - конвойным ребятам, попроще. На новосибирской пересылке в 1945
году конвой принимает арестантов перекличкой по [делам]. "Такой-то!"
"58-1-а, двадцать пять лет". Начальник конвоя заинтересовался: "За что
дали?" - "Да ни за что." - "Врешь. [Ни за что - десять дают!]"
Когда трибунал торопится, "совещание" занимает одну минуту - выйти и
войти. Когда рабочий день трибунала по 16 часов подряд - в дверь
совещательной комнаты видна белая скатерть, накрытый стол, вазы с фруктами.
Если очень спешат - приговор любят читать "с психологией": "...приговорить
к высшей мере наказания!.." Пауза. Судья смотрит осуждённому в глаза, это
интересно: как он переживает? что он там сейчас чувствует? "...Но, учитывая
чистосердечное раскаяние..."
Все стены трибунальской ожидальни исцарапаны гвоздями и карандашами:
"получил расстрел", "получил четвертную", "получил десятку". Надписей не
стирают: это назидательно. Бойся, клонись и не думай, что ты можешь
что-нибудь изменить своим поведением. Хоть демосфенову речь произнеси в свое
оправдание в пустом зале при кучке следователей (Ольга Слиозберг на
ВерхСуде, 1936) - это нисколько тебе не поможет. Вот поднять с десятки на
расстрел - это ты можешь; вот если крикнешь им: "[Вы фашисты]! Я стыжусь,
что несколько лет состоял в вашей партии!" (Николай Семенович Даскаль -
спецколлегии Азово-Черноморского края, председатель Холик, Майкоп, 1937) -
тогда мотанут новое [дело], тогда погубят.
Чавдаров рассказывает случай, когда на суде обвиняемые вдруг отказались
от всех своих ложных признаний на следствии. Что ж? Если и была заминка для
перегляда, то только несколько секунд. Прокурор потребовал перерыва, не
объясняя, зачем. Из следственной тюрьмы примчались следователи и их
подсобники-молотобойцы. Всех подсудимых, разведённых по боксам, снова хорошо
избили, обещая на втором перерыве добить. Перерыв окончился. Судья заново
всех опросил - и все теперь признали.
Выдающуюся ловкость проявил Александр Григорьевич Каретников, директор
научно-исследовательского текстильного института. Перед самым тем, как
должно было открыться заседание Военной Коллегии Верховного Суда, он заявил
через охрану, что хочет дать [дополнительные] показания. Это, конечно,
заинтересовало. Его принял прокурор. Каретников обнажил ему свою гниющую
ключицу, перебитую табуреткой следователя, и заявил: "Я всё подписал под
пытками." Уж прокурор проклинал себя за жадность к "дополнительным"
показаниям, но поздно. Каждый из них бестрепетен лишь пока он -
незамечаемая часть общей действующей машины. Но как только на нём
сосредодотичилась личная ответственность, луч света уперся прямо в него -
он бледнеет, он понимает, что и он - ничто, и он может поскользнуться на
любой корке. Так Каретников поймал прокурора и тот не решился притушить
дела. Началось заседание Военной коллегии, Каретников повторил всё и там...
Вот когда Военная Коллегия ушла действительно совещаться! Но приговор она
могла вынести только оправдательный и, значит, тут же освободить
Каретникова. И поэтому... НЕ ВЫНЕСЛА НИКАКОГО!
Как ни в чём не бывало, взяли Каретникова опять в тюрьму, подлечили его,
подержали три месяца. Пришел новый следователь, очень вежливый, выписал
новый ордер на арест (если б Коллегия не кривила, хоть эти три месяца
Каретников мог бы погулять на воле!), задал снова вопросы первого
следователя. Каретников, предчувствуя свободу, держался стойко и ни в чём не
признавал себя виноватым. И что же?.. По ОСО он получил 8 лет.
Этот пример достаточно показывает возможности арестанта и возможности
ОСО. А Державин так писал:
"Пристрастный суд - разбоя злее.
Судьи - враги, где спит закон.
Пред вами гражданина шея
Протянута без оборон."
Но редко у Военной Коллегии Верховного Суда случались такие неприятности,
да и вообще редко она протирала свои мутные глаза, чтобы взглянуть на
отдельного оловянного арестантика. А. Д. Р., инженер-электрик, в 1937 году
был втащен наверх, на четвертый этаж, бегом по лестнице двумя конвоирами под
руки (лифт, вероятно, работал, но арестанты сыпали так часто, что тогда и
сотрудникам бы не подняться). Разминуясь со встречным, уже осуждённым,
вбежали в зал. Военная коллегия так торопилась, что даже не сидели, а стояли
все трое. С трудом отдышавшись (ведь обессилел от долгого следствия) Р.
вымолвил свою фамилию, имя-отчество. Что-то бормотнули, переглянулись и
Ульрих - всё он же! - объявил: "Двадцать лет!" И прочь бегом поволокли Р.,
бегом втащили следующего.
Случилось как во сне: в феврале 1963 года по той же самой лестнице, но в
вежливом сопровождении полковника-парторга, пришлось подняться и мне. И в
зале с круглою колоннадой, где, говорят, заседает пленум Верховного Суда
Союза, с огромным подковообразным столом и внутри него еще с круглым и семью
старинными стульями, меня слушали семьдесят сотрудников Военной Коллегии -
вот той самой, которая судила когда-то Каретникова, и Р. и других и прочее и
так далее... И я сказал им: "Что за знаменательный день! Будучи осуждён
сперва на лагерь, потом на вечную ссылку - я никогда в глаза не видел ни
одного судьи. И вот теперь я вижу вас всех, собранных вместе!" (И они-то
видели живого зэка, протертыми глазами, - впервые.)
Но, оказывается, это были - не они! Да. Теперь говорили они, что - это
были не они. Уверяли меня, что ТЕХ - уже нет. Некоторые ушли на почетную
пенсию, кого-то сняли (Ульрих, выдающийся из палачей, был снят, оказывается,
еще при Сталине, в 1950 году за... бесхребетность!) Кое-кого (наперечет
нескольких) даже судили при Хрущеве, и [те] со скамьи подсудимых угрожали:
"Сегодня ты нас судишь, а завтра мы тебя, смотри!" Но как все начинания
Хрущева, это движение, сперва очень энергичное, было им вскоре забыто,
покинуто, и не дошло до черты необратимого изменения, а значит, осталось в
области прежней.
В несколько голосов ветераны юрисдикции теперь вспоминали, подбрасывая
мне невольно материал для этой главы (а если б они взялись опубликовать да
вспоминать? Но годы идут, вот еще пять прошло, а светлее не стало.)
Вспомнили, как на судебных совещаниях с трибуны судьи [гордились] тем, что
[удалось] не применять статью 51-ю УК о смягчающих обстоятельствах и таким
образом [удалось] давать двадцать пять вместо десятки! Или как были унижено
[Суды подчинены Органам]! Некоему судье поступило на суд дело: гражданин,
вернувшийся из Соединенных Штатов, клеветнически утверждал, что там хорошие
автомобильные дороги. И больше ничего. И в [деле] - больше ничего! Судья
отважился вернуть дело на доследование с [целью] получения "полноценного
антисоветского материала" - то есть, чтобы заключённого этого попытали и
побили. Но эту благую цель судьи не учли, отвечено было с гневом: "Вы что
нашим Органам не доверяете?" - и судья был сослан секретарем трибунала на
Сахалин! (При Хрущеве было мягче: "провинившихся" судей посылали.. ну, куда
бы вы думали?.. [адвокатами]!) *(12) Так же склонялась перед Органами и
прокуратура. Когда в 1942 году вопиюще разгласилось злоупотребление Рюмина в
северо-морской контрразведке, прокуратура не посмела вмешаться своею
властью, а лишь [почтительно] доложила Абакумову, что его мальчики шалят.
Было отчего Абакумову считать Органы солью земли! (Тогда-то, вызвав Рюмина,
он его и возвысил на свою погибель.)
Просто времени не было, они бы мне рассказали и вдесятеро. Но задумаешься
и над этим. Если и суд и прокуратура были только пешками министра
госбезопасности - так может и главою отдельною их не надо описывать?
Они рассказывали мне наперебой, я оглядывался и удивлялся: да это люди!
вполне ЛЮДИ! Вот они улыбаются! Вот они искренно изъясняют, как хотели
только хорошего. Ну, а если так повернется еще, что опять придется им меня
судить? - вот в этом зале (мне показывают главный зал).
Так что ж, и осудят.
Кто ж у истока - курица или яйцо? люди или система?
Несколько веков была у нас пословица: не бойся закона - бойся судьи.
Но, мне кажется, [закон] перешагнул уже через людей, люди отстали в
жестокости. И пора эту пословицу вывернуть: не бойся судьи - бойся
[закона].
Абакумовского, конечно.
Вот они выходят на трибуну, обсуждая "Ивана Денисовича". Вот они
обрадованно говорят, что книга эта облегчила их совесть (так и говорят...).
Признают, что я дал картину еще очень смягченную, что [каждый] из них знает
более тяжелые лагеря. (Так - ведали?..) Из семидесяти человек, сидящих по
подкове, несколько выступающих оказываются сведущими в литературе, даже
читателями "Нового мира", они жаждут реформ, живо судят о наших общественных
язвах, о запущенности деревни...
Я сижу и думаю: если первая крохотная капля правды разорвалась как
психологическая бомба - что' же будет в нашей стране, когда Правда
обрушится водопадами?
А - обрушится, ведь не миновать.
1. Заседали в самый день амнистии, работа не терпит.
2. Сборник "От тюрем к воспитательным учреждениям".
3. Группа Ч-на.
4. Все тот же сборник "От тюрем..." навязывает нам материал: что
предрешенность приговоров - дело давнее, что и в 1924-29 годах приговоры
судов регулировались едиными административно-экономическими соображениями.
Что начиная с 1924 года из-за [[безработицы в стране]] суды уменьшили число
приговоров к исправтрудработам с проживанием на дому и увеличили
краткосрочные тюремные приговоры (речь, конечно, идет о бытовиках). От этого
произошло переполнение их на работе в колониях. В начале 1929 года Наркомюст
СССР циркуляром N 5 ОСУДИЛ вынесение краткосрочных приговоров, а 6.11.29 (в
канун двенадцатой годовщины Октября и вступая в строительство социализма)
постановлением ЦИК и СНК было уже просто ЗАПРЕЩЕНО давать срок менее одного
года!
5. В Южно-Африканской республике террор дошел в последние годы до того,
что каждого [[подозрительного]] (СОЭ) негра можно без следствия и суда
арестовать на три месяца!.. Сразу видно слабинку: почему не от трех до
десяти?
6. Этого мы не знали. Это нам газета "Известия" рассказала в июле 1957
года.
7. Как Бабаев им крикнул, правда бытовик: "Да [[намордника]] мне хоть
триста лет, вешайте! И до смерти за вас руки не подыму, благодетели!"
8. И так настоящий шпион (Шульц, Берлин, 1948 г.) мог получить 10 лет, а
никогда им не бывший Гюнтер Вашкау - двадцать пять. Потому что - волна,
1949 год.
9. "Известия" 10 сентября 1958 года.
10. Лозовский теперь кандидат медицинских наук, живет в Москве, у него
всё благополучно. Чульпенёв - водитель троллейбуса.
11. Серёгин Виктор Андреевич сейчас в Москве, работает в комбинате
бытового обслуживания при Моссовете. Живет хорошо.
12. ("Известия" 9.6.64) Тут интересен взгляд на судебную защиту!.. А в
1918 г. судей, выносящих слишком мягкие приговоры, В. И. Ленин требовал
исключать из партии.
Комментариев нет:
Отправить комментарий